Уже после смерти св. Иоанна и после Эфесского собора 431 года, провозгласившего Деву Марию Богородицей, Ее культ расцвел таким пышным цветом, что стало почти нечестивым (не канонически, а фактически) даже упоминать Ее человеческие качества, ибо все в Ней считалось совершенным. В западном христианстве, где восторжествовало учение о первородном грехе, как об унаследованной от Адама вине, почитание Богоматери логически привело к провозглашению в 1854 году догмата о Ее непорочном зачатии. Согласно этой догме, Дева Мария волею Божьей свободна, даже в момент своего зачатия, от наследственной вины и, следовательно, безгрешна. Но в свете святоотеческого понимания первородного греха нет ни оснований, ни надобности для такой догмы. Богоматерь была женщиной, израильтянкой, ни в чем не отличавшейся от других людей, кроме степени своего совершенства. Она была лучшим результатом, венцом всей ветхозаветной истории. Совершенством своей человечности Она всей этой истории принадлежала, почему и удостоилась “осенением Духа” стать матерью Того, кто эту историю исполнил и завершил.

В свете этого понятно, почему мы находим у Златоуста отношение к Деве Марии как к обыкновенной женщине. В комментарии на Мф.12:46-49 («…кто Матерь Моя и кто братья Мои?”) он прямо говорит о наличии у Неё простой человеческой слабости и несовершенства. В таком же духе, без всякой экзальтации он говорит о Марии в проповеди на Ин. 2: “… да они и не знали Его как должно, ни даже Мать Его, ни братья. …Ты Моя Мать, и потому ты само чудо делаешь подозрительным”.